В философских одах и эстетических манифестах

В философских одах Державина человек оказывается перед лицом вечности. В поздней философской лирике понятие вечности может конкретизироваться через идею божества и картину мироздания, космоса в целом (ода «Бог», 1780-1784), через понятия времени и исторической памяти (ода «Водопад», 1791-1794), в конце концов, через идею творчества и посмертной нескончаемой жизни людского духа в творении (ода В философских одах и эстетических манифестах «Памятник», 1795. стихотворение «Евгению. Жизнь Званская», 1807). И всякий раз в этих антитезах человека и вечности человек оказывается причастен бессмертию.

В оде «Бог», написанной под очевидным воздействием ломоносовских духовных од, Державин делает близкую ломоносовской поэтике картину бесконечности космоса и непостижимости божества, при этом эта картина замкнута в чеканную каноническую строфу В философских одах и эстетических манифестах ломоносовской праздничной оды: Светил возжженных миллионы

В неизмеримости текут,

Твои они творят законы,

Лучи животворящи льют (53).

На фоне этой превосходной галлактической картины человек не пропадает конкретно поэтому, что в нем слиты вещественное и духовное, земное и божественное начала — так поэтика державинского контрастного мировосприятия получает свое философское и теологическое обоснование: Я связь миров В философских одах и эстетических манифестах, всюду сущих,

Я крайня степень вещества;

Я средоточие живущих,

Черта исходна божества;

Я телом в прахе истлеваю,

Мозгом громам повелеваю,

Я правитель — я раб — я червяк — я бог! (54).

От сознания двойственности людской природы рождается де-ржавинское убеждение в том, что настоящий удел человека — бессмертие духа, которого В философских одах и эстетических манифестах не может упразднить конечность плоти: «Мое бессмертно бытие; // И чтобы чрез погибель я возвратился, // Отец! в бессмертие твое» (54). Эта самая идея является внутренне организующей для всего цикла философской лирики Державина. Последующую стадию ее развития, более определенную по сопоставлению с общечеловеческим пафосом оды «Бог», можно следить в большой философско-аллегорической оде В философских одах и эстетических манифестах «Водопад». Как обычно, Державин идет в ней от зрительного воспоминания, и в первых строфах оды в прекрасной словесной живописи изображен водопад Кивач на реке Суне в Олонецкой губернии: Алмазна сыплется гора

С высот четыремя горами,

Жемчугу пучина и сребра

Бурлит понизу, лупит ввысь холмами

Шумит — и средь густого бора

Пропадает в В философских одах и эстетических манифестах глуши позже (107).

Но эта пейзажная зарисовка сходу приобретает смысл знака людской жизни — открытой и доступной взгляду в собственной земной фазе и теряющейся во мраке вечности после погибели человека: «Не жизнь ли человеков нам // Сей водопад изображает?» (109). И дальше эта аллегория развивается очень поочередно: открытый взглядам сверкающий и гремящий водопад, и берущий В философских одах и эстетических манифестах из него начало умеренный ручеек, затерявшийся в глухом лесу, но поящий собственной водою всех приходящих к его берегам, уподобляются времени и славе: «Не так ли с неба время льется // Честь блещет, слава раздается ?» (109); «О слава, слава в свете сильных! // Ты точно есть сей водопад « (112).

Основная часть оды персонифицирует В философских одах и эстетических манифестах эту аллегорию в сопоставлении прижизненных и посмертных судеб 2-ух величавых современников Державина, победителя Екатерины II князя Потемкина-Таврического и опального предводителя Румянцева. Нужно считать, что поэта, проницательного к слову, увлекла не считая всего остального и возможность контрастного обыгрывания их означающих фамилий. Румянцева, пребывающего во тьме опалы, Державин избегает В философских одах и эстетических манифестах именовать по фамилии, но его образ, возникающий в оде, весь закутан блеском светоносных метафор, созвучных ей: «как румяной луч зари», «в венце из молненных румянцев» (111). Напротив, Потемкин, искрометный, всевластный, изумлявший современников роскошью собственного стиля жизни, блеском нестандартной личности, одним словом, прошлый при жизни на виду, в оде «Водопад» погружен В философских одах и эстетических манифестах во тьму безвременной гибелью: «Чей труп, как на распутье темнота, // Лежит на черном лоне нощи?» (114). Колоритная и звучная прижизненная слава Потемкина, как и сама его личность, уподобляются в оде Державина прекрасному, но никчемному водопаду: Дивиться вкруг себя людей

Всегда массами собирает, —

Но если он водой собственной

Комфортно всех не напояет (113).

Жизнь же В философских одах и эстетических манифестах более профессионального, но незаслуженно обойденного славой и почестями Румянцева вызывает в сознании поэта образ ручейка, чье тихое журчание не потеряется в потоке времени: Не лучше ль наименее известным,

А более полезным быть;

И тихим вдали журчаньем

Потомство завлекать с вниманьем? (113).

Вопрос о том, кто из 2-ух полководцев более достоин жизни в памяти В философских одах и эстетических манифестах потомков, остается для Державина открытым, и если образ Румянцева, сделанный поэтом в оде «Водопад», в высшей степени соответствует державинским представлениям об безупречном муниципальном деятеле («Блажен, когда, стремясь за славой, // Он пользу общую хранил» — 112), то образ Потемкина, настигнутого неожиданной гибелью на высшем взлете его блистательной судьбы, овеян проникновенной авторской В философских одах и эстетических манифестах лирической эмоцией: «Не ты ли с высоты честей // Незапно пал посреди степей?» (114). Разрешение трудности бессмертия человека в памяти потомков дается в общечеловеческом плане и абстрактно-понятийном ключе: Услышьте ж, водопады мира!

О славой гулкие главы!

Ваш светел клинок, цветна порфира,

Коль правду возлюбили вы,

Когда имели только мету В философских одах и эстетических манифестах,

Чтобы счастие доставить свету (118).

И настолько же моралистический общечеловеческий нрав имеет комментарий к этой строфе в «Объяснениях»: «Водопады, либо сильные люди мира, тогда только заслуживают настоящие похвалы, когда споспешествовали процветанию смертных» (333).

В эволюции жанра философской оды Державина видна тенденция к конкретизации ее объекта: от общефилософской трудности (погибель в оде «На погибель В философских одах и эстетических манифестах князя Мещерского») к общечеловеческим нюансам личного бытия (ода «Бог») к осмыслению в русле этих заморочек определенных судеб собственных исторических современников («Водопад»). В творчестве Державина 2-ой половины 1790-х — начала 1800-х гг. приходит момент, когда объект философской лирики — человек вообщем, соединяется с ее субъектом — создателем философской оды, и она преобразуется в В философских одах и эстетических манифестах эстетический манифест: размышление поэта о собственной личности и творчестве, о собственном месте в собственной исторической современности и о посмертной жизни поэтического духа, воплощенного в стихотворных текстах («Мой истукан», 1794; «Памятник», 1795; «Лебедь», 1804; «Признание», 1807; «Евгению. Жизнь Званская». 1807).

Пора подведения итогов поэтической жизни ознаменована свободным переводом оды Горация «Exegi monumentum...», который Державин В философских одах и эстетических манифестах сделал в 1795 г. под заглавием «Памятник». Это произведение не является переводом в четком смысле слова, каким был перевод Ломоносова. Быстрее, это вольное подражание, реминисценция, внедрение общего поэтического мотива с заполнением его определенными реалиями своей поэтической жизни, и наряду со стихами, близко передающими идея Горация («Так! — весь я не В философских одах и эстетических манифестах умру, но часть меня большая, // От тлена убежав, по погибели станет жить», 175), Державин вводит в собственный текст определенную поэтическую самооценку: как такой, этот мотив тоже является горацианским, но его реалии — это поэтическая биография Державина: Что 1-ый я дерзнул в смешном российском слове

О добродетелях Фелицы возгласить,

В сердечной простоте В философских одах и эстетических манифестах беседовать о Боге

И правду царям с ухмылкой гласить (175).

Тот же мотив — поэтического бессмертия в духе и творчестве — развивается в еще одном свободном переводе из Горация, стихотворении «Лебедь»: Да, так! Хоть родом я не славен,

Но, будучи любимчик муз,

Другим вельможам я не равен,

И самой гибелью предпочтусь.

Не заключит меня гробница В философских одах и эстетических манифестах,

Средь звезд не превращусь я в останки,

Но, как будто некоторая цевница,

С небес раздамся в голосах (251).

Но Державин не был бы Державиным, если б в осмыслении итогов собственной поэтической жизни тормознул на уровне общей абстрактной идеи и символически-аллегорической образности. Один из поздних шедевров поэта — послание «Евгению В философских одах и эстетических манифестах. Жизнь Званская», которое появилось в итоге знакомства Державина с Евгением Болховитиновым, создателем «Словаря российских светских писателей», попросившим у Державина сведений о его жизни и творчестве. Державинское стихотворение — это типичная поэтическая параллель к документальной биографии Державина, и в нем, как в фокусе, сошлись все соответствующие характеристики державинской лирики — зеркала поэтической личности В философских одах и эстетических манифестах и людской жизни.

В послании «Евгению. Жизнь Званская» оживает мотив распорядка денька, интерпретированный более обширно — как проигрывание стиля жизни, который через совокупа бытовых привычек и каждодневных занятий может сформировать представление об виде человека. В эту общую композиционную раму органично вмещаются все соответствующие особенности поэтического стиля Державина: определенная В философских одах и эстетических манифестах пластичность мирообраза, реализованная в пейзажных зарисовках и вещных натюрмортах; эмпирический бытовой образ обычного земного обитателя, не чуждого обычных радостей жизни и контрастирующий с ним собственной духовностью возвышенный вид умудренного жизнью философа, поэта — собеседника богов на пиршестве духа, летописца славных исторических свершений собственной эры.

И над всей этой прекрасной в В философских одах и эстетических манифестах собственной пластической вещности и высочайшем духовном пафосе картиной заката поэтической жизни звучит изначальный державинский «глагол времен, металла звон» — идея о скоротечности земной жизни и земной красы, идея о всеразрушающем времени и всепоглощающей погибели, избежать которой ничто не может: «Разрушится сей дом, засохнет бор и сад, // Не воспомянется нигде и имя Званки» (279). Единственное В философских одах и эстетических манифестах, что не подвержено тлену — память, и в памяти потомства Державин, чей индивидуально-биографический человечий вид нераздельно соединяется с образом лирического субъекта послания, остается жить своим бессмертным поэтическим вдохновением. Таковой смысл имеет заключительное воззвание создателя послания к его адресату, некогда внимавшему звукам лиры поэта: Ты слышал их — и ты В философских одах и эстетических манифестах, будя твоим пером

Потомков ото сна, близ Севера столицы,

Шепнешь в слух страннику, в дали как тихий гром:

«Здесь Бога жил певец, Фелицы» (279).

Отвечая на просьбу Евгения Болховитинова о доставке ему сведений о собственной жизни и творчестве, Державин написал: «Кто вел его на Геликон

И управлял его шаги?

Не школ В философских одах и эстетических манифестах витийственных содом:

Природа, нужды и враги».

Разъяснение 4 сих строк составит историю моего стихотворства, предпосылки оного и необходимость...» [15].

Хотя ни в этих поэтических строках, ни в житейской приписке к ним нет слов «поэзия» и «жизнь», объединенных знаком равенства, смысл выражения конкретно такой. В этом свойстве лирики Державина всеполноценно представлять В философских одах и эстетических манифестах личность поэта, служить зеркалом его духовного вида и эмпирического вида, соответствовать своими историко-биографическими реалиями истории державинской эры и биографии Державина-человека — главное завоевание Державина для российской поэзии в целом. Это и есть то самое единство личности поэта, обеспечивающее единство его поэтического наследства, объединяющее тексты Державина не столько категорией В философских одах и эстетических манифестах стиля либо жанра (хотя как более личное единство, и единство личного стиля, и единство жанровой структуры в лирике Державина полностью животрепещущи), сколько категорией авторской личности, фактом принадлежности его творческой системе.

По стихам Державина можно реконструировать все главные действия его жизни. Пусть поэтическая биография, явленная в стихах Державина, имеет пока В философских одах и эстетических манифестах еще наружный, событийно-эмпирический нрав: в сфере духовной жизни лире Державина подвластен пока только характер мысли. Его эмоции ярки и определенны, но изолированы одна от другой и не составляют в собственной совокупы целостной картины чувственной жизни личности. Но без этого эмпирического уровня единства жизни и поэзии, которого Державин достигнул в собственном В философских одах и эстетических манифестах творчестве, намного превысив поэтические заслуги собственных предшественников и современников, российская поэзия не поднялась бы до важного открытия лирики российской романтичной школы. Автопсихологизм Жуковского, Батюшкова, Баратынского — это последующий шаг поэзии прямо за автобиографизмом Державина. Органическое же слияние автобиографизма и автопсихологизма осуществилось в лирике Пушкина. Так определяется место Державина в В философских одах и эстетических манифестах истории российской поэзии: он — связывающее звено государственной поэтической традиции, переходная фигура на пути от рациональной лирики к поэзии «чувства и сердечного воображения».

Резкие стилевые перепады в лирике Державина, повсевременно манипулирующего в собственных единых лирических текстах элементами больших и низких жанрово-стилевых структур, вызывают чувство специфичной пародийности его лирики по отношению В философских одах и эстетических манифестах ко всей предыдущей поэтической традиции. Очевидно, в серьезном смысле слова поэзию Державина пародийной именовать нельзя, хотя одна из эстетических функций пародии в литературном процессе — а конкретно, функция преодоления ставших штампами жанрово-стилевых соответствий, ей характерна. Пародийным в чистом виде, другими словами отрицающим все предыдущие идейные и эстетические ценности, является творчество В философских одах и эстетических манифестах И. А. Крылова, произведшего тотальную ревизию больших жанров литературы XVIII в.


v-gensovet-edinoj-rossii-predlozheni-kandidaturi-shohina-izhurovoj-ria-novosti-oreanda-kommersant-online-unian.html
v-germanii-pri-pozhare-na-fabrike-pogibli-14-rabochih-invalidov-natale-vodyanovoj-tak-ponravilos-igrat-v-kino.html
v-giperaktivnost-dvigatelnaya-rastormozhennost.html